Пост, оставшийся почти незамеченным

Двадцать лет назад в России появился омбудсмен, которого депутаты Госдумы впервые избрали на основании закона «Об уполномоченном по правам человека в РФ». Им стал депутат от фракции КПРФ Олег Миронов. Он был вторым омбудсменом. Первого, диссидента и правозащитника Сергея Ковалева, Госдума избирала в 1994 году на том основании, что право это за депутатами закрепила новая Конституция 1993 года.

Именно этим — заменой диссидента на коммуниста — и значимо событие, состоявшееся 22 мая 1998 года. «Идея прав человека подверглась очередному распятию, ибо защита прав человека доверяется представителю той политической идеологии, благодаря которой в течение десятилетий права человека не просто уничтожались, а искоренялась даже сама мысль о них»,— возмущалась выдвижением коммуниста депутат от «Яблока» Елена Мизулина (ныне член Совета федерации и партии «Справедливая Россия»). «Все последние годы я продолжала свою правозащитную деятельность: защищала от недобитых коммунистов»,— писала в своем заявлении депутатам одна из семи претендентов в омбудсмены лидер «Демократического союза» Валерия Новодворская (ныне покойная). В случае избрания она обещала «запрет коммунистической и фашистской деятельности».

Жесткость демократов тогда была вполне объяснима. Новая Конституция делала омбудсмена частью российского общества, высшей ценностью в котором объявлялись «права и свободы человека и гражданина». В этом виделась окончательная победа демократии над тоталитаризмом. Ведь за несколько лет до того понятие «права человека» считалось крамолой, и любой советский человек, заговоривший вдруг о «правах», становился антисоветчиком, или диссидентом.

О подавляющем большинстве диссидентов в СССР ничего не сообщалось. Имена Ларисы Богораз, Людмилы Алексеевой, Анатолия Марченко и др. стали широко известны благодаря горбачевской перестройке. О тех, кто уже добился заметного успеха в чем-либо, но пока не стал именитым, советская пресса сообщала. Так, судебный процесс над писателями Андреем Синявским (семь лет в колонии строгого режима) и Юлием Даниэлем (пять лет лагерей) подробно описывали «Литературная газета» и «Известия». Писателей наказали за то, что они опубликовали за границей свои произведения, которые невозможно было издать в СССР. Это квалифицировалось «антисоветской пропагандой». Сбором подписей в их поддержку среди сотрудников Института биофизики начал правозащитную деятельность Сергей Ковалев (еще не именитый), который сам в 1975 году получил семь лет колонии за «антисоветскую агитацию и пропаганду».

Некоторым писателям предлагали зарубежную командировку, откуда они потом не могли вернуться, так как их лишали советского гражданства. О них пресса тоже писала, разоблачая как предателей или перерожденцев. Именитого академика Андрея Сахарова оправили в ссылку после публикации в газете «Правда» открытого письма «40 академиков» с критикой его правозащитной деятельности.

Жизненный путь Андрея Сахарова

Пост, оставшийся почти незамеченным

Фотогалерея “Ъ”

Смотреть

Диссиденты не были близки даже «трудовой интеллигенции». Она их не презирала, не считала предателями, не отторгала их. Но и не принимала. «Они просто зациклились на негативе и уже не способны увидеть в стране ничего положительного»,— так или примерно так в брежневские времена думали большинство интеллигентов, не отрицая при этом ни одного из негативных явлений, на которых «зациклились» диссиденты. С началом перестройки, в ее первые же два-три года, советская интеллигенция проделает глубокую интеллектуальную работу и отважится на тяжелое нравственное усилие, чтобы сознаться себе, а потом и постараться убедить общество в простой, казалось бы, мысли: «От негатива не избавиться, не избавившись от системы».

И после всего этого им выставили коммуниста Олега Миронова в качестве единственного кандидата в омбудсмены. «Омбудсмен Арестович (обыгрывая отчество Орестович.— “Ъ”)»,— иронизировали демократы и правозащитники.

Впрочем, все, что происходило вокруг избрания нового омбудсмена, интересовало в мае 1998-го только причастных к этому политиков. Страна жила совсем иными событиями и проблемами. На 20–21 мая пришелся пик «рельсовой войны» — акции шахтеров Кузбасса, которые блокировали в области железнодорожные пути, добиваясь возврата долгов по зарплате, накопившихся за несколько лет. С годовыми зарплатными долгами выживали тогда практические все бюджетники. На селе и в малых городах «живые» деньги имели зачастую только пенсионеры.

Российское общество уже входило в то состояние, которое через два года при новом президенте Путине будет называться «разочарование в демократии». Поэтому избрание коммуниста омбудсменом народ в массе своей не заметил. А те, кто заметил, наверняка счел это закономерным.

Правозащитники, имевшие опыт лагерей, так и не восприняли Олега Миронова, хотя довольно скоро стало очевидно, что профессиональный юрист Миронов взял верх над Мироновым-коммунистом. Именно при нем одной из главных задач омбудсмена стали права человека в местах заключения, пенитенциарная система стала зоной особого внимания для всех последующих омбудсменов. Он вызвал недовольство Кремля регулярными поездками в Чечню, где старался пресечь и предупредить нарушения прав человека во время второй чеченской войны, начавшейся в 1999 году как контртеррористическая операция. Первая чеченская война, начавшаяся ради «наведения конституционного порядка» в республике, была причиной, по которой в 1995 году добровольно оставил пост омбудсмена Сергей Ковалев.

«Если мной недовольны — это нормально,— говорил в одном из интервью Олег Миронов.— Вот если бы власть была довольна, то это означало бы только одно — омбудсмен не работает и ничьих прав не защищает».

Но пост уполномоченного по правам человека уже никогда не станет таким же значимым, каким он воспринимался в первые годы вхождения России в демократию. И дело не столько в том, что за последние десять лет в стране появилась масса иных общественных институтов, защищающих права и интересы граждан. В каждом субъекте федерации теперь есть свой региональный омбудсмен. За правами заключенных следят общественные наблюдательные советы. В каждом регионе есть общественная палата, при каждом министерстве — общественные советы. При президенте — Совет по правам человека.

Дело даже не в том, что эти общественные по форме институты незаметно становятся придатком или продолжением госорганов. В министерские общественные советы включают тех экспертов, которые удобны конкретному министру. Региональные общественные палаты все чаще действуют от имени губернатора. В наблюдатели за правами заключенных двинули в большом количестве ветераны правоохранительных органов. И только президентский Совет по правам человека вправе спорить с Минюстом, что считать политической деятельностью и кто вправе ею заниматься в России.

Дело в обществе, которое этого всего не замечает, Политические права за 30 лет похода к демократии так и не стали жизненно важными для россиян.

Термин «права человека», о котором советские узнали в брежневские времена в связи с процессами над диссидентами, трактовался как пропагандистская уловка, которая изобретена на Западе для «идеологической борьбы» с самой лучшей идеей на свете — коммунистической и с самой доброй страной в мире — СССР. Страна жила за железным занавесом. Альтернативную информацию о себе люди могли узнать только через вещавшие на русском языке радио «Голос Америки», BBC, «Немецкая волна» и несколько других. Но «вражеские голоса» надежно глушили — делать это тогда было намного проще, чем сейчас блокировать Telegram. Только самым политизированным гражданам хватало терпения дожидаться хоть какого-то сообщения сквозь помехи.

В том, что против СССР ведется «идеологическая война», большинство не сомневалось, примерно так же, как сейчас большинство уверено, что против России ведется «информационная война». Но убеждение советского человека крепилось тем, что он с детства знал: на планете есть «два мира — социалистический и капиталистический». И почти никому не надо было доказывать, что только «мир социализма» гарантирует «права человека». «У нас бесплатная медицина, а у них — платная, у нас бесплатное образование для всех — а у них за деньги, у нас самая низкая в мире квартплата, у нас самые низкие в мире цены»,— писали газеты, и все с этим соглашались.

Были, конечно, у нас и «отдельные недостатки». И даже «кто-то кое-где у нас порой» в СССР не хотел «честно жить». Но эти недостатки легко устранялись: достаточно было написать о нерадивом начальнике жалобу по адресу его вышестоящего начальника. А если это не помогало, нужно было отправлять новую жалобу еще выше, и в конце концов проблемы решались.

Работе с «письмами трудящихся» уделялось повышенное внимание в эпоху «навязанной дискуссии о правах человека». За этой работой следили все органы КПСС (от которых в СССР зависело все), от районных до всесоюзных. Особое воздействие на советского руководителя имели жалобы, поступавшие от редакций газет. В каждой газете действовал «отдел писем». И жалобу читателя, поставленную на контроль в газете, следовало непременно удовлетворять, не отфутболивая ее по иным инстанциям. Опытные журналисты отдела писем хорошо знали: как грамотно составить жалобу и в какую инстанцию ее отправить, чтобы действительно решить проблему. Если читатель жаловался на плохую работу дворников, то достаточно было направить жалобу в исполком райсовета (это был орган советской власти).

А все вопросы повышенной сложности (например, квартирный) решить могли только партийные органы. Если газета получала письмо от семьи школьной учительницы или инженера какого-нибудь НИИ (научно-исследовательский институт) с просьбой помочь в квартирной проблеме, то надежнее всего было переправить письмо в республиканский ЦК Компартии. Там тоже был отдел писем, который вслед за газетой ставил полученное письмо на контроль и оправлял властям города, где проживали просители. И благодаря двойному контролю семья учительницы (инженера) продвигалась в очереди на получение квартиры: если до письма они могли рассчитывать на свое жилье через 20 лет, то после письма уже через пять лет. А когда с квартирной проблемой обращалась семья рабочего, который работал на заводе, который имел всесоюзное значение, то жалоба из газеты переправлялась в Москву, в Кремль, генеральному секретарю ЦК КПСС. И максимум через полгода семья рабочего справляла новоселье.

Игнорирование писем, в особенности подконтрольных газете, могло сказаться на карьере того, кто их проигнорировал. Поэтому все проблемы решались четко в те самые установленные, как и сейчас, 30 дней. Решались своеобразно. Если жаловались на протекающую крышу, то течь могли устранить только в той квартире, откуда поступила жалоба, хотя крыша протекала в нескольких квартирах. Главное было вовремя отрапортовать о своевременной реакции на жалобу.

Советского человека это приучило к тому, что все его проблемы должны решаться эксклюзивно. Они так и решаются до сих пор — письмами начальству по инстанциям. Самый надежный способ — пробиться с жалобой к президенту во время его прямой линии.

Еще одно изобретение советского бюрократизма — это «книга жалоб и предложений», которая вывешивалась в каждом магазине и каждом пункте «бытового обслуживания» (ныне службы сервиса). Она есть и сейчас, называется «книга отзывов». В те времена жалоба на продавца, записанная в книгу, стоила ему премии. Гениальность изобретения в том, что советскому человеку позволялось предъявлять претензии только продавцу или работнице, к примеру, химчистки. Во всех остальных случаях он был только проситель. Возможно, поэтому из всех законов, которые приняты в годы новейшей истории России, безукоризненно действует в интересах граждан только один — «О защите прав потребителей».

А правозащитники из «Мемориала», «Агоры» и др. остаются сегодня примерно в том же статусе, что и диссиденты в прежние годы. Те были «агентами влияния» и «пособниками США». Нынешние — «иностранные агенты».

Источник: kommersant.ru